Гражданка и два парня шли по улице. Пели тополя, порхали облака, было ярко, жарко, улыбчиво и лениво. Проходя мимо джипа веселого зеленого цвета с фермерским кузовом, один из парней, тощий и лохматый, схватился за борт кузова, изображая, что запрыгнет в него, но просто подпрыгнул и пошел с друзьями дальше. Но вслед ему раздался грубый недобрый голос: «А ты запрыгни! Чего не запрыгнул? Запрыгни! Стой! Если догоню, хуже будет!».

Парень неохотно остановился. К нему подошел круглый бритоголовый джентльмен, быковатый, как в сериалах. «Ты зачем запрыгнуть хотел? Это твоя машина? Зачем хватался?»

«Просто», — ватным голосом сказал парень.

«Просто? А если я на тебя просто запрыгну? — быковатый быстрым движением схватил парня и сделал вид, что пытается запрыгнуть ему на шею. — Это твоя машина? Ты ее сюда ставил? Что ты тут прыгаешь?»

Потом это дерьмо как-то рассосалось, к счастью, не пойдя по нарастающей. Два парня и гражданка двинулись дальше, не глядя друг на друга и заметно поскучнев. Пиво неизбежно поправит им настроение, и ближайшая палатка-то уже метрах в ста, и инцидент забудется, они снова будут смотреть друг другу в глаза и найдут о чем смеяться; но что-то все равно изменилось. В мире одного из них стало на одно «просто» меньше. Непосредственность, в отличие от девственности, теряется долго, медленно. Происходит какая-то подлая мелочь — и ты становишься опытнее, осмотрительнее, но и мир блекнет еще на одну краску, и ты обходишь стороной веселый грузовичок. Потому что помнишь: мир содержит быковатых жлобов.

Они (и их производные в виде унылых мещан, трясущихся над своими «жигулями» и грядками с клубникой), наверное, — уроды и зло. Если бы их вдруг не стало, то можно было бы не оглядываясь ходить по улицам, перепрыгивать через заборы, глядеться в зеркала заднего вида красивых машин, в общем, сохранять ту самую непосредственность, которая нужна, чтобы видеть мир ярким. Но такого, чтобы их «не стало», не может быть. Тем более что молодые и лохматые делегируют часть своего личного состава в ряды быковатых по мере обзаведения машинами, квартирами, пистолетами и прочими инструментами жизнеобеспечения.

Поэтому у случившейся на солнечной улице истории нет морали.